Свадьба в бане и отдых с чужими
Разговор Ани Поляковой с редактором и журналистом Юлей Григорьян о бане как о месте обнаружения в себе неприглядного, тренировке умения выдерживать близость и площадке свадебного перехода, для газеты “Люди любят” кондитерских “Любовь и сладости”.
фото даша суворова. локация баня БОР812
Ю: Помимо России, ты работаешь с проектами бань на Бали, в Канаде и Испании. Это желание открыть миру силу русской бани, оно чем продиктовано? Нам нравится, понравится и вам?
A: Во-первых да, во-вторых, они хотят сами ходить в баню, в-третьих это их бизнес. И получается двадцать задач на один проект. Ты решаешь их одновременно, и в итоге ни одна не решена. Ты хочешь просто ходить сам, а потом бизнес не складывается, потому что ты не учитываешь местное население и твоя концепция подходит только твоим друзьям-экспатам. А они в какой-то момент заканчиваются. В другой стране ты либо должен учитывать эту другую культуру либо понимать ограниченность своей бизнес-модели.
Ю: Баня стала по-настоящему модной. Как вообще так случилось? В какую потребность она попала?
А: Возможно, в легитимное снятие табу. Ты там голый, там что-то происходит с телом, что ты не можешь объяснить. И набор мелких и крупных запретов вдруг выходит наружу. Это влияет на тебя и становится таинственно интересным. Второе – это тренд на национальную идентичность. И третье – все тенденции из других рынков пришли в баню. Например, сильный дизайн, а не «стиль изба». Даже общественные бани ремонтируют прилично. Баня перестала быть просто парной, мы нормально там едим, нормально выглядим, у нас уже приличные шапки и банные тряпки.
Ю: Но ведь первая волна нового поколения банщиков ходила в общак и до ремонта, мылась на кафельных щербатых лавках.
А: Nude blog родился тоже на стыке вот этой банной гоп-стоп-архаики, интерьерного вкуса и журналистского опыта, который у меня был. И вся его красота и значимость случилась только потому, что был этот стык. Я была внешним антропологом внутри этой среды. И потом появились еще люди, которые смогли извне что-то туда привнести, например опыт йоги, спа, бьюти-салонов, чтобы все стало такое модно-симпатичное.
Ю: Как ты думаешь, за внешней формой не теряется суть процесса?
А: Скорее появляется дополнительная точка входа в этот мир. И тот, кто готов идти дальше, идет, а кто не готов, остается, где ему комфортно. Если человеку баня помогает, мне все равно, он там занимается сексом или плачет. Неважно, это женский круг, где мы все наряженные с губами сидим, или по всем правилам организованный ритуал заботы. Я в этом плане не радикальный персонаж.
Ю: Мы говорим о бане как о пространстве, во-первых, контейнирования, а во-вторых, опыта совместности, контакта человек-человек?
А: Да, при этом не все понимают, что они идут в баню что-то контейнировать. Многие идут, потому что это альтернатива классическому времяпрепровождению, «вину и танцульке». Но и для тех, кто понимает, она становится местом для проживания состояний. А что касается «человек-человек», я думаю, что мы теряем способность самим выруливать внутренние процессы и все чаще обращаемся к внешнему спасителю. У нас очень мало своих личных инструментов, почти всегда есть, как в йоге, ремешок и кубик рядом, и вот ты уже весь обложен этими костылями. Мне кажется, баня сейчас тоже теряет себя как пространство, в котором ты сам можешь что-то для себя сделать. Наученный эпохой потребления, все время ждешь, что кто-то спасет тебя за тебя. Отсюда тренд на баню с процедурами и ведущим – должен быть человек, который нас объединяет и ведет куда-то. Но мне кажется важным не терять культуру отдыха самого с собой и с чужими людьми, когда у вас нет центра в виде другого человека.
Ю: В парной всегда должно быть темно?
А: Изначально в бане темнотища была, потому что строительных возможностей не хватало. Теплопотеря большая, потому низкий вход, маленькое окно, низкий потолок. Плюс огромная мифологизация: баня была и священна, и нечиста одновременно, всегда находилась «на разделении миров». И обладала всеми атрибутами сакрального места: дальностью, недоступностью, мистичностью. Сегодня все зависит от того, что за формат бани. И хотя технически можно сделать что угодно, все равно есть понятие трех Т – тепло, темно и тихо. Потому что это повторяет внутриутробное состояние. Мягкий температурный режим, темнота и тишина нервную систему буквально заставляют переключиться и дают сигнал на глубокое расслабление. В процедурных банях это прямо маст, в общественных – не уверена, там обычно просто перегорела лампочка.
Ю: Мне кажется, что в темноту еще легче приносить свое состояние, даже некрасивое.
А: Я читала у одной австралийской исследовательницы про понятие публичной интимности. Когда появились советские бани, они же «комбинаты чистоты», получалось, что ты ходил в баню рядом со своим домом, и все вокруг были знакомы. Но из-за того, что пространство было непривычное – высокие потолки будто в церкви, много народу, – ты в какой-то момент абсолютно терялся в этих голых телах, растворялись социальные связи. И это серьезно расслабляло психику. И сегодня в общественной бане никто не знает, кто ты, какие у тебя деньги, какие у тебя проблемы. Это отсутствие костюма расслабляет больше любого организованного ритуала.
А: С точки зрения телесного есть разные сценарии, задуманные в различных помещениях. В новых банях Малевича, например, женское отделение большое и светлое, ты будто на праздничном поле. Но от этого опыт не хуже, он просто другой. Но от этого опыт не хуже, он просто другой. Видовые бани они в принципе для другого созданы. Очень важно, куда ты смотришь. Когда баня маленькая и закрытая, будешь смотреть внутрь себя. А видовая баня больше про опыт опустошения, когда залипаешь вдаль. Все проекты, которые я сейчас делаю, это межгендерный опыт для людей, которые друг друга не знают и не хотят особо смотреть друг на друга. И видовая баня это решает, вы просто смотрите куда-то в поле.
Ю: Получается, что баня становится в этом смысле тренажером умения выдержать близость другого и перенести это в жизнь?
А: Я так всегда и думала, но это такая сложность, мало кто на это идет. Привычнее и легче просто избавиться от этого напряжения, не проходить его насквозь. Даже артикулировать для себя проблему отчужденности и неспособности выдержать контакт катастрофически сложно. Хорошая новость в том, что, когда ты идешь в общественную баню, этот процесс происходит без твоего ведома. Общественная баня оздоравливает общество.
В бане не происходит ничего такого, что с тобой не происходит в жизни. Просто там это гиперболизировано и быстрее становится видимым. Но это, в первую очередь, не про отношения с людьми, а про отношения с собой. Про то, как ты вообще себя чувствуешь, сколько у тебя напряжения, как ты смотришь внутрь и по сторонам.
Ю: Как ты способен себя и близость выдержать?
А: Да, сколько у тебя есть там заботы, любви к незнакомому, сострадания к человеку. В автобусе тоже можно с этим столкнуться, но в автобусе сложнее.
Ю: Получается, баня – это некая рамка, в которой происходят процессы. И работает она независимо от того, один ты там, вас двое или пятнадцать незнакомцев.
А: Во-первых, у бани четыре функции: ритуальная, гигиеническая, физиологическая и коммуникационно-социальная. Второе, когда тебе нужно что-то пережить, это может быть какой-то внутренний процесс либо какой-то внешний. Прожить их можно в двух формах: когда ты один на один с собой и когда в обществе. То есть ты можешь буквально собирать нужный тебе опыт. Может, тебе нужно пережить внутреннее в социуме или внешнее одному. И от этого ты выбираешь, какая баня тебе нужна.
Ю: А ты ходила в баню совсем одна?
А: Да, конечно. Это всегда про остановку, про услышать себя, все переварить эмоционально и не отвлекаться ни телом, ни умом на социальное одобрение. Потому что оно все равно есть, даже если ты вся такая бодипозитив. То живот зажмется, то сидеть будешь узко, потому что есть другие люди. Баня в одиночку дает тебе свободу: ты снимаешь кучу этих костюмов, которые иногда даже не знаешь, что носишь. Ну и возможность заметить все то, чего в шуме дней не можешь заметить.
Ю: Я знаю, что свадьбу ты отмечала в бане, точнее, это был ритуал свадебного перехода. Что ты испытала в процессе?
А: Мне было суперважно присутствие женщин старше меня, мам с обеих сторон, бабушки. Я знала, что будет вести обряд Лена, носитель крестьянской целебной традиции, у которой я училась ладке скалкой и серебряной рюмочкой. Мне был важен проводник, который был бы сильнее меня и авторитетен для мам. Помимо старших женщин, со мной было около тридцати подруг из разных периодов жизни.
Одним из самых важных опытов оказался ритуал, когда мама заплетала и расплетала мне косы и благословляла, например, повторяя: «Я разрешаю тебе быть счастливой». Чувствовалось осязаемо, что она входит в новую роль в отношении меня. Ну и такие формулировки ты в обычной жизни вообще не используешь, мы не привыкли говорить друг другу такое.
Самое крутое было – кланяться маме. Тридцать или пятьдесят раз ты должна опуститься на колени и поцеловать ей ноги. Это был феноменальный шок, эго растерло в щепки. Я впала в почти трансовое состояние, начала сильно плакать, все вокруг рыдали в голос, мы вылетели куда-то в астрал. В гостях у мамы за кофеечком ничего подобного не сделаешь. А тут сама рамка ритуала позволяет тебе выразить свои чувства и сразу пережить их.
Вообще структура такого свадебного обряда-ритуала большая, сложная. В какой-то момент Лена меня парила отдельно, «хороня» в сене, – это называется «северное парение». У подруг тоже забавная роль: они начинают тебя отговаривать выходить замуж, зовут остаться в девичестве, потому что раньше было четко разделено, что может делать девка, а жена уже не может. С подружками видеться было нельзя.
А мамы должны были сказать, что в браке неизбежно будет сложно, всю правду, всю боль, с которой сами сталкивались. То, что обычно замалчивается, артикулируется, старшие признают свой опыт, и ты становишься с ними на одну ступеньку. Темина мама после этого сказала: «Я как будто только сейчас женщиной стала». Она и сына в этот момент по-настоящему отпустила, и между нами с ней сформировалась правильная связь, без конкуренции. Это лечит всех, понимаешь?
Потом было ритуальное омовение и медом, и пшеном, и молоком. Из этого молока я после Теме готовила еду, хотя мы молоко не едим, потому что вегетарианцы тысячу лет, но я пекла на нем, какао варила. И тогда это молоко переходит в разряд символического и делает вашу связь глубже.
